Неточные совпадения
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее
посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и
сестра смотрели на Разумихина как
на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
— Эк ведь вам Алена-то Ивановна страху задала! — затараторила жена торговца, бойкая бабенка. —
Посмотрю я
на вас, совсем-то вы как ребенок малый. И
сестра она вам не родная, а сведенная, а вот какую волю взяла.
Он вышел. Соня
смотрела на него как
на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и
сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
Среди комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и
смотрела в оцепенении
на убитую
сестру, вся белая как полотно и как бы не в силах крикнуть.
Петр Петрович вошел и довольно любезно, хотя и с удвоенною солидностью, раскланялся с дамами. Впрочем,
смотрел так, как будто немного сбился и еще не нашелся. Пульхерия Александровна, тоже как будто сконфузившаяся, тотчас же поспешила рассадить всех за круглым столом,
на котором кипел самовар. Дуня и Лужин поместились напротив друг друга по обоим концам стола. Разумихин и Раскольников пришлись напротив Пульхерии Александровны, — Разумихин ближе к Лужину, а Раскольников подле
сестры.
Он подошел к ней. Брови у ней сдвинулись немного; она с недоумением
посмотрела на него минуту, потом узнала: брови раздвинулись и легли симметрично, глаза блеснули светом тихой, не стремительной, но глубокой радости. Всякий брат был бы счастлив, если б ему так обрадовалась любимая
сестра.
— А, и вы тут, — сказала она, увидав его. — Ну, что ваша бедная
сестра? Вы не
смотрите на меня так, — прибавила она. — С тех пор как все набросились
на нее, все те, которые хуже ее во сто тысяч раз, я нахожу, что она сделала прекрасно. Я не могу простить Вронскому, что он не дал мне знать, когда она была в Петербурге. Я бы поехала к ней и с ней повсюду. Пожалуйста, передайте ей от меня мою любовь. Ну, расскажите же мне про нее.
— Извольте, — сказала она и
посмотрела на Аркадия не то чтобы свысока, а так, как замужние
сестры смотрят на очень молоденьких братьев.
Ставни окон были прикрыты, стекла — занавешены, но жена писателя все-таки изредка подходила к окнам и, приподняв занавеску,
смотрела в черный квадрат! А
сестра ее выбегала
на двор, выглядывала за ворота,
на улицу, и Клим слышал, как она, вполголоса, успокоительно сказала
сестре...
Напротив, маленькая девочка
смотрела совсем мальчишкой: бойко глядела
на нас, бегала, шумела.
Сестры сказывали, что она, между прочим, водит любопытных проезжих
на гору показывать Алмаз, каскады и вообще пейзажи.
В нашем доме за ставнем окна воробей свил гнездо и положил пять яичек. Мы с
сестрами смотрели, как воробей по соломинке и по перышку носил за ставень и вил там гнездышко. А потом, когда он положил туда яйца, мы очень обрадовались. Воробей не стал больше прилетать с перышками и соломой, а сел
на яйца. Другой воробей — нам сказали, что один муж, а другой жена — приносил жене червей и кормил ее.
«Видишь,
на это скучно было бы
смотреть, тут было бы скучно жить, — говорит младшая
сестра, — я так не хочу».
Сострадательные люди, не оправдывающие его, могли бы также сказать ему в извинение, что он не совершенно лишен некоторых похвальных признаков: сознательно и твердо решился отказаться от всяких житейских выгод и почетов для работы
на пользу другим, находя, что наслаждение такою работою — лучшая выгода для него;
на девушку, которая была так хороша, что он влюбился в нее, он
смотрел таким чистым взглядом, каким не всякий брат глядит
на сестру; но против этого извинения его материализму надобно сказать, что ведь и вообще нет ни одного человека, который был бы совершенно без всяких признаков чего-нибудь хорошего, и что материалисты, каковы бы там они ни были, все-таки материалисты, а этим самым уже решено и доказано, что они люди низкие и безнравственные, которых извинять нельзя, потому что извинять их значило бы потворствовать материализму.
Теперь, когда я окончательно сжился с «дурным обществом», грустная улыбка Маруси стала мне почти так же дорога, как улыбка
сестры; но тут никто не ставил мне вечно
на вид мою испорченность, тут не было ворчливой няньки, тут я был нужен, — я чувствовал, что каждый раз мое появление вызывает румянец оживления
на щеках девочки. Валек обнимал меня, как брата, и даже Тыбурций по временам
смотрел на нас троих какими-то странными глазами, в которых что-то мерцало, точно слеза.
Ясные дни миновали, и Марусе опять стало хуже.
На все наши ухищрения с целью занять ее она
смотрела равнодушно своими большими потемневшими и неподвижными глазами, и мы давно уже не слышали ее смеха. Я стал носить в подземелье свои игрушки, но и они развлекали девочку только
на короткое время. Тогда я решился обратиться к своей
сестре Соне.
Верочка не замечала, что идеализировала
сестру,
смотря на нее как
на невесту.
Все с некоторым удивлением
смотрели на нее, и почти все — князь Щ.,
сестры, мать — с неприятным чувством
смотрели на эту новую приготовлявшуюся шалость, во всяком случае несколько далеко зашедшую.
Кроме того, что вы очень хороши собой,
на вас
смотришь и говоришь: «У ней лицо, как у доброй
сестры».
Сестры на нетерпеливые расспросы мамаши отвечали очень подробно, и, во-первых, что «ровно ничего, кажется, без нее не случилось», что князь приходил, что Аглая долго к нему не выходила, с полчаса, потом вышла, и, как вышла, тотчас же предложила князю играть в шахматы; что в шахматы князь и ступить не умеет, и Аглая его тотчас же победила; стала очень весела и ужасно стыдила князя за его неуменье, ужасно смеялась над ним, так что
на князя жалко стало
смотреть.
Я никогда и ни за что вас не оставлю; другой от такой
сестры убежал бы по крайней мере, — вон как она
смотрит на меня теперь!
Но тут не утерпели обе
сестры и прыснули со смеху. Аделаида давно уже заметила в подергивающихся чертах лица Аглаи признаки быстрого и неудержимого смеха, который она сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было
посмотрела на рассмеявшихся
сестер, но и секунды сама не выдержала и залилась самым сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из комнаты.
Она своею грациозною, легкою походкой вышла и через минуту вернулась с мокрым полотенцем, бутылкой сельтерской воды и склянкой нашатырного спирта. Когда он с жадностью выпил воду, она велела ему опять лечь, положила мокрое полотенце
на голову и дала понюхать спирта. Он сразу отрезвел и безмолвно
смотрел на нее. Она так хорошо и любовно ухаживала за ним, как
сестра, и все выходило у нее так красиво, каждое движение.
И она, и Лизавета Зиновьевна со слезами немой благодарности
смотрели на Дмитрия Петровича, а Наташа с каким-то величавым самодовольством поглядывала то
на мать, то
на сестру и будто говорила ясными взорами: «Что?
Всякому хотелось узнать тайну; всякий подозревал друг друга, а главное, всякий желал овладеть кубышкой врасплох, в полную собственность, так чтоб другим ничего не досталось. Это клало своеобразную печать
на семейные отношения. Снаружи все
смотрело дружелюбно и даже слащаво; внутри кипела вражда. По-видимому, дядя Григорий Павлыч был счастливее
сестер и даже знал более или менее точно цифру капитала, потому что Клюквин был ему приятель.
Выезды к обедне представлялись тоже своего рода экзаменом, потому что происходили при дневном свете.
Сестра могла только слегка подсурмить брови и, едучи в церковь, усерднее обыкновенного нащипывала себе щеки. Стояли в церкви чинно, в известные моменты плавно опускались
на колени и усердно молились. Казалось, что вся Москва
смотрит.
Он в щегольском коричневом фраке с светлыми пуговицами;
на руках безукоризненно чистые перчатки beurre frais. [цвета свежего масла (фр.).] Подает
сестре руку — в то время это считалось недозволенною фамильярностью — и расшаркивается перед матушкой. Последняя тупо
смотрит в пространство, точно перед нею проходит сонное видение.
— Совершенно верно, Соловьев. Как в адресном столе, Люба из Ямков. Прежде — проститутка. Даже больше, еще вчера — проститутка. А сегодня — мой друг, моя
сестра. Так
на нее пускай и
смотрит всякий, кто хоть сколько-нибудь меня уважает. Иначе…
— И
на нее плоха, парень, надежда, — вздохнул Трифон. — Глядя
на сестру, туда же
смотрит.
Смотри ж у меня, Марья, — скачи перед ним задом и передом — это уж ваши девичьи ухватки, тут вашу
сестру учить нечего, а чтоб у меня этот жених был
на причале…
Мне становилось все противнее
смотреть на это веселое, равнодушное лицо, слушать этот тон, каким говорят только с маленькими детьми. Ведь тут целая трагедия: полгода назад мать, случайно вошедши к
сестре, вырвала из ее рук морфий, которым она хотела отравиться, чтоб не жить недужным паразитом… И вот этот противный тон, эта развязность, показывающая, как мало дела всем посторонним до этой трагедии.
Я сейчас попросился гулять в сад вместе с
сестрой; мать позволила, приказав не подходить к реке, чего именно я желал, потому что отец часто разговаривал со мной о своем любезном Бугуруслане и мне хотелось
посмотреть на него поближе.
Покойница матушка верила им во всем,
на все
смотрела их глазами и по слабости своей даже не смела им противиться; вы — также; но вам простительно: если родная мать была
на стороне старших
сестер, то где же вам, меньшой дочери, пойти против них? вы с малых лет привыкли верить и повиноваться им.
И когда пришел настоящий час, стало у молодой купецкой дочери, красавицы писаной, сердце болеть и щемить, ровно стало что-нибудь подымать ее, и
смотрит она то и дело
на часы отцовские, аглицкие, немецкие, — а все рано ей пускаться в дальний путь; а
сестры с ней разговаривают, о том о сем расспрашивают, позадерживают; однако сердце ее не вытерпело: простилась дочь меньшая, любимая, красавица писаная, со честным купцом, батюшкой родимыим, приняла от него благословение родительское, простилась с
сестрами старшими, любезными, со прислугою верною, челядью дворовою и, не дождавшись единой минуточки до часа урочного, надела золот перстень
на правый мизинец и очутилась во дворце белокаменном, во палатах высокиих зверя лесного, чуда морского, и, дивуючись, что он ее не встречает, закричала она громким голосом: «Где же ты мой добрый господин, мой верный друг?
Рассказала она своему батюшке родимому и своим
сестрам старшиим, любезныим про свое житье-бытье у зверя лесного, чуда морского, все от слова слова, никакой крохи не скрываючи, и возвеселился честной купец ее житью богатому, царскому, королевскому, и дивился, как она привыкла
смотреть на свово хозяина страшного и не боится зверя лесного, чуда морского; сам он, об нем вспоминаючи, дрожкой-дрожал.
Мансуров и мой отец горячились больше всех; отец мой только распоряжался и беспрестанно кричал: «Выравнивай клячи! нижние подборы веди плотнее!
смотри, чтоб мотня шла посередке!» Мансуров же не довольствовался одними словами: он влез по колени в воду и, ухватя руками нижние подборы невода, тащил их, притискивая их к мелкому дну, для чего должен был, согнувшись в дугу, пятиться назад; он представлял таким образом пресмешную фигуру; жена его, родная
сестра Ивана Николаича Булгакова, и жена самого Булгакова, несмотря
на свое рыбачье увлеченье, принялись громко хохотать.
Хорошенькая
сестра посмотрела на Володю и вдруг заплакала.
…
Сестра Феоктиста остановилась, долго
смотрела молча в одну точку темной стены и потом неожиданно, дернув
на себе ряску, тревожно проговорила...
Бахарев встал и начал ходить по комнате, стараясь ступать возможно тише, как волтижорский и дрессированный конь, беспрестанно
смотря на задумчивое лицо пишущей
сестры.
— Эх,
сестра Феоктиста, — шутил Бахарев, — как
на вас и
смотреть, уж не знаю!
Тихо, без всякого движения сидела
на постели монахиня, устремив полные благоговейных слез глаза
на озаренное лампадой распятие, молча
смотрели на нее девушки. Всенощная кончилась, под окном послышались шаги и голос игуменьи, возвращавшейся с матерью Манефой.
Сестра Феоктиста быстро встала, надела свою шапку с покрывалом и, поцеловав обеих девиц, быстро скользнула за двери игуменьиной кельи.
Ее начал серьезно лечить Сверстов, объявивши Егору Егорычу и Сусанне, что старуха поражена нервным параличом и что у нее все более и более будет пропадать связь между мозгом и языком, что уже и теперь довольно часто повторялось; так, желая сказать: «Дайте мне ложку!» — она говорила: «Дайте мне лошадь!» Муза с самого первого дня приезда в Кузьмищево все
посматривала на фортепьяно, стоявшее в огромной зале и про которое Муза по воспоминаниям еще детства знала, что оно было превосходное, но играть
на нем она не решалась, недоумевая, можно ли так скоро после смерти
сестры заниматься музыкой.
— Я тебя понимаю, — задумчиво сказала старшая
сестра, — но у меня как-то не так, как у тебя. Когда я в первый раз вижу море после большого времени, оно меня и волнует, и радует, и поражает. Как будто я в первый раз вижу огромное, торжественное чудо. Но потом, когда привыкну к нему, оно начинает меня давить своей плоской пустотой… Я скучаю, глядя
на него, и уж стараюсь больше не
смотреть. Надоедает.
— Смотри-ка, Аннуся, — обратился он к
сестре с странною улыбкой, — наш Петр начинает заводить самостоятельные знакомства. И ведь согласись, Аня… несмотря
на то, что он слеп, он все же сумел сделать недурной выбор, не правда ли?
Во всех людях — женщинах и мужчинах — живет дух божий. Какой же грех
смотреть на носителя духа божия, как
на средство удовольствия! Всякая женщина для мужчины прежде всего должна быть
сестрою, и всякий мужчина для женщины — братом.
«Сказать или не сказать ему то, что я мечтал об наших
сестрах?» Окончив молитву, Дмитрий лег ко мне
на постель и, облокотясь
на руку, долго, молча, ласковым и пристыженным взглядом
смотрел на меня.
Когда я вслед за ними вошел
на террасу — исключая Вареньки,
сестры Дмитрия, которая только внимательно
посмотрела на меня своими большими темно-серыми глазами, — каждая из дам сказала мне несколько слов, прежде чем они снова взяли каждая свою работу, а Варенька вслух начала читать книгу, которую она держала у себя
на коленях, заложив пальцем.
Форов, жена его, Подозеров и Синтянина, — все четверо теперь сидели рядом
на скамейке и, за исключением майора, который снова читал, все, не сводя глаз,
смотрели на встречу брата с
сестрой. Катерина Астафьевна держала в своей руке стынущую руку генеральши и постоянно ее пожимала, Синтянина это чувствовала и раза два отвечала легким благодарным пожатием.
В воскресенье, через три дня, я действительно гулял, а через неделю совершенно забыл о ноге и только вспомнил о ней года через два в Тамбове, и об этом тамбовском случае вспомнилось сейчас, когда я
смотрел на Дружка и
на «трех
сестер».
— Побойся ты бога! Ведь женщину нельзя заставлять ждать целую неделю. Ведь она там изойдет слезами. — Матвею представлялось, что в Америке,
на пристани, вот так же, как в селе у перевоза,
сестра будет сидеть
на берегу с узелочком,
смотреть на море и плакать…
Это повторение слов невольно сорвалось с губ и брата и
сестры. Иван Осипович мрачно
посмотрел на них.